Франц Эфа

on

Ну что, белый холодный берег…

Мертвые тоже плачут?

Посмотри на меня…

Потерявшую силы, путь, стержень.

Посмотри на меня…

Потерявшую слово, дар, голос.

Упустившую свою жизнь в песок.

Не поняв когда.

Ну что, белый холодный берег.

У тебя ведь так тоже было?

Я ведь знаю, чем тут принято утешать,

Знаю эту твою сказку

Про твою Песчаную Катастрофу

И про то, как всех спас Франц Эфа.

***

Но давай лучше я расскажу сама.

Как когда-то здесь посреди бескрайней холодной воды какой-то неведомой силой намело полоску песка.

Как под властью ветра и волн она начала расти, умножаясь десятками километров, превращаясь в уходящие в горизонт огромные белые дюны. В настоящее чудо в своей взявшейся изниоткуда мощи поражающее настолько, что люди неосторожно приняли его за надежную опору суши — полюбили за пустынную красоту и поселились здесь.

Проложили дороги в песке.

Обустроили дома, деревни и храмы. Обзавелись лодками и снастями, делами и скарбом. Обрастали кладбищами, детьми, памятью поколений. Считали эту «землю» по праву своей, и так жили веками.

Пока однажды Большой Песок не пришел в движение, не продолжил, как это ему и пристало, свой путь под властью ветра и волн.

Огромные белые дюны сдвинулись с места, легко, как ни в чем ни бывало, засыпая дороги. Засыпая деревни, кладбища и дома. Засыпая все на своем пути. Поглощая, погребая все человеческое, обжитое, привычное — молчанием Большого Песка. Белым небытием.

Опора суши, уходящая из-под ног.

Все говорящее, все звучащее, покрываемое песком такого безжалостного, но такого величественного Большого Молчания.

Люди назвали то время соразмерно ему — Песчаной Катастрофой.

А потом… потом пришел ты, Франц Эфа.

Человек, такой несоразмерно маленький — перед лицом огромных дюн.

Пришел сюда таким же как я теперь — 36-летним…

Пришел — и потратил следующие сорок — почти что до самой смерти — на то, чтоб остановить Песок.

***

Знаешь, Франц Эфа, если бы во вселенской книге самых главных историй была бы глава «Дело жизни» — ее стоило бы назвать твоим именем.

Прийти на безрассудно заселенную когда-то людьми белую полоску суши посреди холодного моря, на землю Большого Песка — такую изначально временную, зыбкую, неуловимую — и потратить всего себя на то, чтобы сделать ее недвижимой. На то, чтоб ее удержать.

40 лет, Франц Эфа.

40 лет, десятки попыток, сотни километров заграждений из кольев и хвороста, сотни тысяч саженцев и фашин, бессчетные часы планомерного упорства и дисциплины и вот… у тебя получилось.

У тебя получилось…

Вот она — твоя суша, в твоих рощах, опорах и заграждениях — уже второй век без тебя — существует.

Осталась здесь.

Цветет.

Населена.

Уходит на километры вперед твоим личным поразительным монументом, неопровержимым свидетельством того, как много подвластно всего одной человеческой жизни, когда она полна решимости не уступать.

У тебя получилось, Франц Эфа.

Здесь ты почитаем почти как Спаситель — на отдельной полоске суши одним 40-летним усилием ты победил смерть.

Вот и я… Строю заграждения из фашин перед своей. Вбиваю опоры перед лицом личной Песчаной Катастрофы, заносящей мою жизнь, дар, душу. Ограждаю свои дома, кладбища и дороги. Продолжаю упорно идти по ним — засыпанным до неразличимости. Продолжаю вновь и вновь ставить указатели там, где они были.

Продолжаю пытаться. Продолжаю растить слова — усилием воли, вопреки движению дюн, перекрывших все доступы к благодати.

Продолжаю практиковать. Упорно сажаю семена и саженцы в сыпучую, непригодную, неплодородную почву. День за днем расчищаю внутреннее омертвение орудиями духовной дисциплины.

Я все делаю правильно, Франц Эфа…

Я все делаю правильно.

***

Так почему, почему, черт возьми, я плачу, белый холодный берег? Почему же — все сделав правильно — я чувствую себя такой не-живой, без-благодатной, отрезанной от источника жизни, ее тайны, от той силы, что только и делает все подлинным. Настоящим. Большим.

Почему же здесь, на краю Большого Песка я так ясно вижу, что нет никакой победы в том, чтоб себя заставить. В том чтоб себя построить, зарешетить себя опорами и фашинами, оплести корнями чужеродных растений, засадить искусственными лесами. В том, чтоб оживлять умершее, опротестовывать бесспорное. В том, чтоб бороться отчаянным надрывным усилием против стихии, решившей тебя занести.

Почему перед лицом Большого Песка так безжалостно очевидно — ты не можешь остановить смерть, не остановив вместе с ней и жизни.

Ты не можешь остановить огромные дюны, не лишив их величия.

Не наврав себе и миру вокруг.

Да, много, много подвластно одной человеческой жизни, решившей не уступать.

И бесконечно мало.

Все, что возможно — создать искусственный, кукольный, зарешеченный крохотный соразмерный себе ландшафт — из Стихии Молчания.

Великой Тиши.

Сохранить подобие формы, которую она приняла когда-то. Но не ее правду. Не суть.

Ты герой для людей, «победитель кочующих дюн».

Но кого ты победил, Франц Эфа?

Что ты отвоевал у Большого Песка, так отчаянно восставая против самой его природы — никогда не стоять на месте, идти по ветру, рассеиваться, осыпаться, покоряться движению моря?

«Курорт вместо безжизненной пустыни» — как пишут теперь на местных маршрутах?

Игрушку для праздных туристов?

Законсервированный человекомерный мирок?

Возможность ходить по огражденным дощатым настилам?

Запрет любому сойти с огороженного маршрута, утонуть стопами в белой струящейся песчаной нежности, слиться с ней своим телом?

Наказание для каждого, кто сделает это?

Наказание из страха, что жизнь — а вместе с ней и смерть — снова придет в движение?

Что белое Большое Молчание вновь оживет — и отправится дальше своей дорогой?

Вот и я…

Я плачу, холодное море…

Я плачу, потому что не могу обмануть себя.

Я ничего не отвоевала.

Сколько ни сажай внутри искусственные посевы, сколько не ставь подпорки, сколько не вымучивай жизнь, не прикрывай утрату, не оборудуй внутренние почти-как-раньше курорты — ложь очевидна.

Я не могу… Я не согласна на имитацию.

Я слишком любила Большую Тишь…

***

Я слишком любила ее.

Любила — и потому построила на ней свой дом. Разбила на ней свой сад.

И да, когда он под властью ветра и волн стал гибнуть, мне в какой-то момент показалось, что сражаясь я спасаю от гибели ее — ее саму.

Как и ты.

Говорят, ты спас дюны от исчезновения.

Но теперь я смотрю на них и не понимаю.

Франц Эфа, что значит «исчезновение» — для песка?

«Дюны могли быть утрачены…»

Что такое «утрачены»?

Исчезли из поля зрения?

Развеялись по ветру?

Ушли под воду?

Достались рыбам?

Но разве обещали они быть всегда лишь для нас, не меняя формы?

Разве можно запретить свободу — песку?

Разве плохо живется ему под водой — в его вечном движении, в его кочующем танце?

Разве ты хореограф ему, Франц Эфа?

Разве можно поставить, построить чудо?

Воссоздать человеческими руками его дикую мощь?

Она ведь только случается.

Случается под силой ветра и волн.

Если ей не мешать.

***

Не мешать.

Вот и я…

Когда-то приняв меня, когда-то выбрав зазвучать через меня своим тоном, Большая Тишь ничего мне не обещала.

И как ни сложно, как ни страшно признать это, кажется, для меня теперь — лишь один путь остаться верной ей, остаться с ней одной крови.

Лишь один.

Смириться…

Смириться и замолчать.

Смириться с ушедшей в песок силой.

С ушедшим голосом.

С угасшим сердцем.

Смотреть — не суетясь, не сопротивляясь, как засыпает мой дом.

Принять:

дух может иссякнуть,

дар может иссякнуть.

Болезнь, годы противостояния ей, распад, вереницы потерь могут его подточить.

Жизнь может — и как стихия Большого Молчания жизнь вправе сломить человека.

Даже если этот человек — ты сам.

Нет счастья в том, чтобы бороться с ней.

Ты все равно — ее.

Молчать.

Только молчать в смиренном изумлении перед величием — вот этой жизни. Вот этой смерти. Перед решившим засыпать твой дом Большим Песком, который и есть (даже в этот момент все равно и есть) Чудо.

Чудо.

И чудовище.

Одновременно.

***

Смирение.

Я ведь что-то знала о смирении перед песком засыпающего тебя небытия.

Годы болезни когда-то меня научили.

Я помню — все что я думала о смирении до — было неверным.

Оно — не про то, чтоб потухнуть, сжаться и покорно опустить плечи.

Не про позорное бессилие жертвы.

Не про беспомощность темного, вязкого «все бесполезно, я ничего не могу сделать».

Оно про «Я ничего не могу сделать. Я отдаюсь твоей воле» — сказанное из расправленного достоинства и высшего, на какое ты только способен, проявления силы — куда-то вперед и вверх.

Оно про «да» — распахнутое «да» навстречу идущему на тебя шквалу.

Про «да», сказанное всем своим существом Большому Песку.

Достоинство большого «ДА» вместо мелкого суетливого «нет-нет-нет».

Открытое, стойкое «да», смотрящее прямо в глаза — бесспорности стихии.

Неоспоримой правоте Большого Молчания.

Которое вправе дарить — благодать, жизнь, голос.

Вправе дарить.

И вправе отбирать.

***

Согласие…

Согласие с правом Большого Песка.

Может быть только согласие, даже с собственным разрушением и бессилием — и есть последний, единственный честный способ соединиться с его силой. С его волей.

Соединиться так, чтобы возможно однажды эта сила снова смогла стать и твоей.

Настоящая сила.

Не та, что растится в зарешеченном ландшафте, практикой и дисциплиной.

А та, что приходит только как живая, дикая, подлинная благодать.

Как благословение от Большого Молчания.

Приходит к тем, к кому и когда захочет.

Согласие.

Прими чудовище жизни.

Полюби его.

И возможно однажды оно снова окажется чудом — в твоих руках.

Или нет.

Если совсем уж честно — или уже не окажется.

Но даже в этом случае Большое Молчание победит.

А значит все будет так.

Будет правильно.

Жизнь — продолжится.

И в ней — будет неподдельная подлинность правды.

И ты не знаешь, чем она станет однажды — мертвой пустыней или буйством дикого цветущего луга.

Но ложь рукотворной клумбы «курорта», искусственных насаждений все равно никогда не сможет ничего заменить.

***

Нет, Франц Эфа, нет.

Я ничему не могу у тебя научиться.

И я не спорю — ты правда герой.

Ты спас людей, их дома и дороги.

И ты конечно прав — человеческое, свое, всегда ближе.

И мне тоже, тоже так хочется, если б ты только знал, чтоб продолжилась не жизнь вообще, а моя, моя жизнь — понимаешь? — моя собственная.

И чтоб голос Большого Молчания не просто звучал в этом мире, а был моим, звучал мной, через меня, в моих устах…

Но, Франц Эфа, решает Большой Песок.

Ты — не хозяин ему.

И я — не хозяйка.

Не хозяйка своей жизни.

Не хозяйка своей смерти.

И не хозяйка своему дару, даже если он у меня был.

Жизнь неостановима, Франц Эфа.

Смерть неостановима.

Если я чему и научилась у нее, так лишь тому, что ничего нельзя удержать.

Как песок в ладонях — он уходит сквозь пальцы, как их не сжимай.

Как дюна под ветром — уходит когда захочет.

Ты не можешь сохранить ничего для себя.

Ты не можешь обложить настилами и заслонами Большое Молчание.

Все, что ты можешь — продолжать жить без оград и страха в своем диком доме, зная, что однажды Большой Песок все равно придет тебя поглотить.

Рано или поздно ты проснешься утром, выйдешь наружу и обнаружишь — вот оно:

песок времени засыпает твой дом.

И все, что ты можешь теперь — открыться ему навстречу.

Стать свидетелем.

Смотреть как исчезают у тебя на глазах твое крыльцо, окна, крыша. Твои посевы.

Твоя любовь, твоя жизнь, твой дух, когда-то бывший таким крепким.

Как угасает в тебе голос Большой Тиши, казавшийся неотъемлемым, неотменимым.

Смотреть на свои пустые ладони.

Не цепляться.

Разжать.

И отныне — держать их открытыми.

Понимая, что однажды они могут наполниться снова.

Или нет.

Не противиться Большому Песку.

Стать прозрачным для его воли.

Молчать с ним вместе.

Молчать в унисон.

Оставаться тихим.

Чтобы не пропустить — не пропустить ту секунду, когда — и если — Большое Молчание снова захочет что-то тобой сказать.

PS

Знаешь, Франц Эфа, — там, посреди Большого Песка, в самом центре шквала, там, у самого края огромной дюны, только что поглотившей твой дом, нет больше ни боли, ни страха.

Там замирает время.

И только Большое Молчание наполняет собой весь воздух.

Там только Жизнь танцует свой, тот самый, Великий Беззвучный Танец.

И с ним — невозможно бороться.

Все, что ты можешь — принять приглашение.

Дышать им.

Смотреть на него — глазами сухими от летящей песчаной пыли.

Или полными слез.

И знаешь, Франц Эфа, так странно — но это вовсе не слезы горя.

Так странно — но я не знаю другого такого счастья как видеть как прямо с тобою

танцует

Большой

Песок.

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s